Стоит всерьез задуматься о смерти, и сразу становится понятно, что для нас действительно важно, к чему мы привязаны, чему отдано и чем наполнено наше сердце. Выясняется, насколько крепка, жива наша вера, есть ли она вообще.
Чему можно научиться у смерти?
Согласно утверждению архимандрита Софрония (Сахарова), опытные афонские монахи старались избегать оценочных суждений в отношении жизни того или иного современного им собрата-подвижника.
— Посмотрим, — говорили они, — как он умирать будет.
Смерть становилась, с их точки зрения, неким моментом истины, выявляла, что было в монахе настоящим, подлинным, а что ложным, наносным. Смерть мирная, покойная, покаянный, смиренный настрой отходящего в вечность служили признаками богоугодности, правильности его иноческого жития. И, напротив, страх, мятежность, неготовность принять изволение Божие о себе свидетельствовали о том, что человек находился в «ошибке», подвизался подвигом, сопряженном с гордыней, «мнением о себе».
Но, конечно, вот так явственно, определенно разглядеть, понять то откровение, которое являет собой смерть, можно по преимуществу именно в монастыре — там, где все хорошо знают друг друга, где по-настоящему внимательно относятся ко всему, в том числе и к жизни, и к смерти — к своей и к чужой. И где потому и жизнь, и смерть обращаются в урок, в назидание, в бесценный опыт для тех, кто еще не завершил отмеренного ему Богом пути.
В жизни же мирской, «обычной», все совсем не иначе. Чужая смерть непонятна, загадочна: почему так, при таких обстоятельствах, почему в этот момент? И немудрено: люди не столь хорошо знают друг друга, живут рассеянно, много заботятся о нуждах текущего и последующего дня и мало о потребностях своей души. И уже не разглядеть бывает в смерти этого самого момента истины, не понять того, что она могла бы сказать, все точно скрыто какой-то дымкой, туманом.
Только наша собственная смерть все прояснит, все расскажет нам о нас же самих, даст это удивительное, такое, казалось бы, бесценное, но и бесполезное уже знание. Бесполезное — потому что никак им уже не воспользоваться тогда, никак не применить его. Оно уйдет с нами туда, где о нас и так известно все…
Вот почему так важно сейчас еще всматриваться в этот миг, в эту «линию горизонта», где не земля как бы перетекает, переходит в небо, а мы переходим в вечность. Казалось бы — что тут можно увидеть заранее? А многое на самом деле — в себе самом, конечно. Смерть и до своего наступления может немало поведать нам.
Стоит всерьез задуматься о ней, и сразу становится понятно, что для нас действительно важно, к чему мы привязаны, чему отдано и чем наполнено наше сердце. Выясняется, насколько крепка, жива наша вера, есть ли она вообще. Размышление о смерти очень много способно сказать и о жизни как таковой: о том, что значимо, ценно, что выдерживает «проверку вечностью», и что ерунда, пустяк, блестящее и звенящее звено в бессмысленном хороводе суеты.
Да и в чужую смерть вглядываться по возможности тоже все-таки надо. По многим причинам. И потому, что она вольно или невольно, но заставляет вспомнить о неотвратимости собственной, и потому, что нередко бывает поучительной, и потому что побуждает задуматься, каково будет умирать лично нам.
Я помню, как перед одним из крестных ходов мы стояли рядом с нашим протодиаконом, ожидая его начала.
— Хотите, анекдот расскажу? — неожиданно спросил он.
Рядом были прихожане, я подумал, что не стоит, наверное, но из вежливости и уважения к нему согласился. И был потом очень этому рад.
— Раздается звонок в дверь, — повествовал протодиакон,- человек открывает и видит на пороге старушку в коротеньком цветастом платьице, гольфах до колен, с бантиками в причудливо заплетенных косичках. «Кто ты?» — с изумлением вопрошает хозяин квартиры. — «Я твоя смерть», — отвечает чудная старушка.- «Смешная ты какая-то…» — «Нет, я не смешная, я нелепая».
Этот «анекдот» еще долго отзывался потом в моей памяти, да и в сердце тоже. Сколько таких нелепых смертей так или иначе перед глазами прошло, и как же такая смерть страшна! Нелепость ведь не в необычности, «оригинальности», она — в «напрасности», в какой-то запредельной неготовности к ней человека, это-то и делает ее нелепой, то есть некрасивой, безобразной… Не приведи Господь! Правду ведь говорят: Бог забирает человека из этой жизни либо тогда, когда он более всего подготовлен к переходу в вечность, либо тогда, когда становится понятно, что никогда он к нему готов не будет.
Мне как священнику приходилось не раз наблюдать, как по-разному умирают люди. Я не однажды видел людей, которые и на смертном одре, и перед операцией, пережить которую шансов у них было не много, беспокоились только об одном: лишь бы с покаянием отойти, лишь бы приготовиться как следует. Скорбели лишь о совершенных грехах и, кажется, совершенно не придавали значения смерти в ее физиологическом аспекте.
Видел, разумеется, и других — парализованных страхом, готовых все, что угодно, отдать за лишний день и даже час. Людей, которые, по слову святителя Игнатия, жили так, словно никогда не придется умирать. И умирали так, точно иной жизни нет.
Я понимаю: сколько бы ни старался человек, он все равно не будет чувствовать себя готовым до конца, все равно будет нуждаться во времени для покаяния, помышлять о различии человеческого и Божественного суда. Но все же… все же смерть человека, который помнил о ней на протяжении своей жизни, думал о том, как придется ему умирать, с чем переступит он за черту, не окажется нелепой, страшной, отчаянной. Она будет освещена тихим светом надежды на Божию милость, исполнена упованием на Его любовь. Прискорбность ее обязательно будет растворена радостью чаяния встречи со Христом. Того ни с чем не сравнимого чаяния, которое способно превратить смерть в успение…
Игумен Нектарий (Морозов)
